Sunday, May 07, 2017

ничего не напоминает?

Имя Калигулы стало синонимом разврата и насилия, царивших при дворе императора. Однако в Римской империи были и другие, не менее жестокие и порочные правители, которые по количеству своих «подвигов» могли бы соперничать с Калигулой. Одним из них был Луций Элий Аврелий Коммод, прославившийся распутством, хищениями из государственной казны и любовью к развлечениям. Он появился на свет в один день с Калигулой, 31 августа, но только спустя полтора столетия…

31 августа 161 г. у римского императора-философа Марка Аврелия родился сын, которого решили назвать в честь соправителя отца, Луция Вера. У Луция Коммода были все шансы продолжить династию «пяти добрых императоров», которые правили до него: лучшие учителя обучали мальчика философии, литературе, риторике, но к этим наукам он проявлял мало интереса.

Куда больше его увлекали гладиаторские бои, пение и танцы. Уже с юности проявились дурные задатки характера Коммода: он был бесчестным, развратным и жестоким. В 12 лет он потребовал сжечь в печи банщика, который по неосторожности перегрел ему воду для мытья.

До смерти Марка Аврелия Коммод был его соправителем, а после вся власть перешла к нему. Вступив на престол, он отказался от захвата новых территорий, начатого отцом, заключил мир с даками и сарматами, потерял отвоеванные Марком Аврелием земли за Дунаем.

В первое время его политика вызывала одобрение в народе, так как он использовал популистские методы, часто устраивал масштабные праздники. Однако вскоре стало слишком заметно то, что государственными делами новый император не занимается вовсе, все свое время посвящая развлечениям. Казна быстро оскудевала, делами империи занимались его фавориты.

Развлекался Коммод с императорским размахом: в его гареме было около трехсот женщин и столько же мужчин. Он любил, нарядившись возницей, управлять колесницами и пировать с гладиаторами.

Коммод сам неоднократно принимал участие в гладиаторских боях, хотя выступление свободных граждан на гладиаторской арене считалось бесчестьем. Император провел 735 битв, из которых всегда выходил победителем – во-первых, потому, что сам прекрасно владел мечом, во-вторых, другие гладиаторы не смели оказывать сопротивление императору.

Когда Коммод на сцене побеждал очередного противника или забивал животных, сенаторы должны были кричать: «Ты – бог, ты – первый, ты – самый удачливый из людей! Ты – победитель и всегда будешь победителем!».

У Коммода было своеобразное чувство юмора: он любил подавать гостям фекалии в изысканных блюдах, играть во врача, препарируя живых людей, носить женскую одежду. Однажды он заставил префекта претории Юлиана плясать голым с измазанным лицом перед своими наложницами и бить в кимвалы.

Пока император предавался разврату и участвовал в гладиаторских боях, Римом правил префект претория Тигидий Перенн. Он всячески поощрял распутство Коммода, укрепляя тем временем свою власть.

Перенн оклеветал приближенных императора, и тот казнил всех подозреваемых в заговоре. Но вскоре и сам Перенн был обвинен в подготовке покушения на жизнь Коммода и казнен вместе со своим сыном.

Императорской власти Коммоду вскоре оказалось недостаточно, и он потребовал своего обожествления. Он был поклонником восточных культов – носил на голове изображение бога Анубиса, появлялся в одеянии жреца Изиды. В последние годы отождествлял себя с Геркулесом, сыном Юпитера, и приказывал так себя именовать.

В 190 г. он объявил Рим своей личной колонией и переименовал его в Коммодиану, или Город Коммода.

В 193 г. против Коммода созрел новый заговор, и на этот раз он оказался результативным. Любовница императора Марция попыталась его отравить, но яд не дал ожидаемого эффекта, и Коммода задушил атлет Нарцисс – раб, с которым тот занимался борьбой.
Сенат тут же объявил Коммода «врагом отечества», позже к власти пришел Септимий Север, причисливший предшественника к богам – для того, чтобы заручиться поддержкой его могущественной семьи.

Вы знаете, что такое холодовая смерть?

Большинство из нас думает, что замерзнуть насмерть можно лишь зимой. Но к сожалению, это не так.
Температуры ниже +18 градусов при влажности и ветре уже смертельно опасны. Сначала вы теряете тепло и даже не замечаете этого у вас просто беспричинно портится настроение. А температура вашего тела падает на один градус. Постепенно координация движений затрудняется, мелкая моторика страдает первой, вы уже не в состоянии расстегнуть пуговицы или молнию, не в состоянии собрать ветки для костра и т.п..
Вы дрожите, это ваш организм пытается согреться, запуская генерацию тепла на клеточном уровне выжигая из крови гликоген (топливо). Запас его ограничен и если не принимать пищу дрожать непрерывно вы сможете чуть более пяти часов. После этого ваша печень попытается воспользоваться аварийным запасом гликогена. Который она запасает на случай непредвиденных его расходов, но этот запас не велик и тает так же быстро. Постепенно дрожь становится все крупнее чередуясь с паузами через гипертонус мышц, пока наконец вы полностью не замираете.
Вы не можете двигаться, видеть слышать, сознание начинает быстро угасать. Организм пытается выжить на остатках гликогена отключая все системы, которые не важны для выживания. Вы погружаетесь в состояние метаболического холодильника. Действуют лишь легкие, сердце и мозг на уровне контроля первичных функций…
Все остальное выключено. Температура вашего тела уже ниже 30 градусов. Если такого пострадавшего не отогреть вовремя, он обязательно погибнет. Проблема еще и в том, что ЧСС при этом падает до двух ударов в минуту, а любое механическое воздействие на тело может привести к фибрилляции.

--------------------

пытка холодом - один из приёмов белорусской "милиции".

Tuesday, May 02, 2017

вот собака

— Ты узнаешь меня, Диоген?
Сумрачный глаз блеснул настороженно и недоброжелательно. Диоген не ответил.
— Не притворяйся, что не помнишь меня, — с усмешкой продолжал подсевший.
— Хорошо помню, — сипло объявил хозяин. – Этот ребенок возит тебя с собой, Аристотель Стагирит, как дорогую игрушку.
— Он перестал играть в логику и этику, Диоген. Он теперь собирается играть народами и царствами. Я больше ему не нужен.
— Однако ты все еще с ним.
— В последний раз. Возвращаюсь в Афины, там ждут меня ученики попроще.
Диоген сердито фыркнул:
— Будешь снова учить – принимайте этот гнусный мир, и он примет с объятиями вас.
Аристотель по–прежнему таил в бороде усмешечку.
— Из твоей бочки мир действительно выглядит непривлекательно.
— Я спрятался от него в бочку потому, что досыта нагляделся, как люди испакостили его. Больше не хочу видеть.
— Испортили мир? Значит, он когда–то был хорош?
— Он и сейчас еще хорош там, куда люди не могут добраться.
— А как ты мог видеть такие места, Диоген, куда люди не добрались?
— Подыми голову, Аристотель, — сердито сказал хозяин бочки. – И делай это почаще. Видишь небо? Оно чисто, не затоптано и не заплевано. Сравни его с грязной землей. А ласточек видишь?.. Они свободны и счастливы. Такой чистой когда–то была и земля. И на ней жили свободные люди, которые, как ласточки, не желали себе много.
— Их наказали боги?.. Ох, это старая сказка, Диоген.
— Не лукавь со мной, Аристотель. Я же знаю – ты не из тех, кто кивает на богов. И я не глупей тебя. Люди сами наказали себя.
— Кто и когда это сделал?
— Не все ли равно – когда. Давно! Стерлось из памяти… А кто первый начал портить жизнь – догадаться можно.
— И кто же? – поинтересовался Аристотель. – Наверное, такой же жадный до власти, как Александр Македонский, почтивший тебя сейчас?
Диоген презрительно хмыкнул:
— Плоды созревают после того, как из семени вырастет дерево. Александры появились потом.
— Кто же тот злодей, бросивший дурное семя?
— Усердный земледелец! – своим сиплым голосом возвестил Диоген.
Аристотель с прищуром уставился на него – пыльная борода, хмурый лоб, мятые веки, под ними беспокойные глаза. Прячась в бочке, этот старый почитатель Сократа, похоже, слышит все, о чем говорят его собратья. Совсем недавно Аристотель высказал мнение, что наилучший из всех людских слоев – земледельцы, бесхитростно делающие свое дело, всех кормящие, ни во что не сующиеся, не стремящиеся править другими людьми. Они никому не приносят вреда – только пользу. Воистину соль земли. Диоген делает выпад.
Аристотель посерьезнел и спросил наивежливейше:
— Объясни мне, чем земледелец, да еще усердный, мог испортить счастливый мир.
— Он понял, что мотыга плохо кормит его, догадался построить себе соху, запряг в нее вола…
— Разве это преступление, о Диоген?!
— Самое большое. Такого преступления никогда не сделает твой Александр, как бы он своими войсками ни старался убивать, разрушать, сжигать. Александр – кроткий агнец, если сравнить его с первым погоняльщиком вола на поле… Я не кляну этого земледельца, Аристотель, нет! Он и не знал, что открывает злую дверь в мир. Он хотел только больше обработать земли, больше получить хлеба, чтоб не голодать с детьми. И получил… Да, да, соха не только накормила его досыта, но дала лишний хлеб. Лишний, Аристотель! Тогда–то все и случилось. Тогда слабого уже можно заставить – ходи за сохой, добывай мне, сильному, хлеб, а я стану кормить тебя, как кормлю вола. Кормить и погонять, чтоб держать новых волов, новых рабов и еще больше, больше получить себе с них. Не насытиться уже никогда! В мире родилась жадность, Аристотель. От жадности – жестокость. От жестокости – ненависть! Мир испортился…
— И все началось с сохи… — Прежняя усмешка вернулась к Аристотелю. – Заставим земледельцев разбить свои сохи. Возьмем снова в руки мотыги. Ты этого хочешь, Диоген?
— Теперь уже надо разбивать не только соху, а все, что она нажила, — дворцы и богатые дома, театры и ристалища, даже храмы… Пусть даже боги не смущают нас богатством! Надо собрать все золото какое есть и утопить его в море. Надо заставить скинуть богатые одежды и сжечь их на площадях. Тех, кто посмеет противиться, предавать смерти. Человек должен вернуться к самому себе!
— То есть должен походить на тебя, Диоген?
— Я показываю как можно быть счастливым, когда ничего не хочешь… Не лучше ли всем вести себя так, как веду себя я! Не рваться ни к славе, ни к богатству, не завидовать другим, не надрываться на работе, чтоб получить лишнюю гроздь винограда. Кому тогда придет в голову замахнуться на тебя, обидеть, отнять твою жизнь?
— Все, как ты, Диоген?
— Все, как я! И это так просто!
— А позволь тебя спросить: почему ты не завел в своей бочке семью, не вырастил детей?.. Не надо, не отвечай, без того ясно. Тот, кто довольствуется бочкой, не хочет себе лучшего, вряд ли сумеет хорошо заботиться о детях. Им возле бочки придется не доедать, зарастать грязью, мерзнуть от холода. И если они не умрут, то вырастут слабыми и болезненными, дадут хилое потомство. Все, как ты, готовые иметь самое малое, лишь бы не осложнять жизнь. Да люди выродятся тогда, Диоген! На земле будут выть волки в одичавших виноградниках.
— А не получится ли иначе, Аристотель: люди, соперничая в жадности, так ожесточатся, что перегрызут друг друга? И тогда волки в одичавших виноградниках все равно будут выть.
— Оглянись, Диоген, кругом. Оглянись повнимательней. Лев в пустыне грызет газель, коршун в небе хватает ласточку, лисица жрет мышь, а все живое, однако, не оскудевает. Так повелевают боги. Или кто–то свыше богов. И не тебе, Диоген, сокрушать это.
Напряженно скособоченный Диоген устало обмяк, отвел глаза, долго угрюмо молчал.
— Ты прав, всезнающий Аристотель, — глухо согласился он. – Боги жестоки… Вот потому–то я и прячусь от них в бочке. Ничего не прошу у богов себе, но и помогать им не хочу. Иди, угодный богам Аристотель из Стагира, иди, тебя ждут новые ученики. Одного ты уже вырастил для мира, кажется, он щедро напоит его кровью. Готовь других, говори им, чтоб не стеснялись душить друг друга и не стонали, если кто–то станет душить их. Так уж заведено в нашем мире. Иди, Аристотель, я хочу спать.
И Диоген полез в свою бочку…